Глеб Голубев 
Пытливый странник

Рассказы – 0

Глеб Голубев
Пытливый странник

Летом 1723 года в доме киевского купца Григория Григоровича случилась беда: исчез сын Василий.
Вернувшись вечером из дальней торговой поездки, отец не нашел его дома и сразу почуял неладное.
— Где сын? Куда он ушел? — грозно спросил он у жены.
Та только разводила руками:
— Не знаю, отец. Наверное, в школе засиделся или с приятелями где гуляет. Придет, чай, скоро. Далеко ли уйдет он с больной ногой…
Отец не спал всю ночь, выходя на крыльцо при каждом собачьем лае за высоким забором. Тревожные мысли томили его. Чувствовал Григорий, что сын ушел далеко и, видно, не скоро вернется.
Они спорили с сыном уже давно. Отец хотел, чтобы Василий тоже пошел по купеческой части. А сын поступил в Латинскую Киевскую школу. Отец требовал, чтобы сын за грамотой не гнался, а лишь «в церковном упражнятися песнословии и чтении».
Но Василий увлекался историей, философией, географией, рисовал «мирские картинки». Часто он заговаривал последнее время о том, как хочет учиться дальше и поездить по чужим городам.
— Хочу услаждаться путешествием и историей разных мест, — твердил он отцу.
«Не иначе так и сделал, вражий сын, — думал Григорий Григорович, ворочаясь на лавке. — Ушел из дому, опозорил на весь город».
Он встал и снова начал допрашивать жену: когда последний раз видела сына? Что он делал вчера? О чем говорил?
Мария отвечала растерянно, невпопад, отводила глаза. А к утру, когда за окнами начал синеть рассвет и звонко заголосили петухи по усадьбам, ударилась она в слезы и повинилась, что сын ушел в город Львов и сама она его благословила на дорогу.
— Целую неделю он меня уговаривал, — причитала мать. — Нога у него ведь с детства болит, а вылечить ее здешние лекари не могут. «Там, — говорит, — лекари куда лучше, быстро вылечат». Ну, я и поддалась…
Григорий не мешкая послал за сыном погоню. Но дорог много, где его искать? В одну сторону помчался конюх на неоседланной лошади. По другим дорогам поскакали приказчики и работники, тревожными окриками пугая крестьян, спешивших на базар.
Через городской магистрат разослал Григорович по окрестным селам грамоту с приметами сына:
«Возраста он высокого, волосы черные, лицом смугл, телом дороден, брови черные, высокие, большие и почти вместе сошедшиеся, глаза острые, карие, нос короткий. Нрава он веселого и шутливого, любопытен ко всяким наукам и художествам, а наипаче к рисованию…»
Скакали по дорогам гонцы, осматривали на заставах всех странников, задерживали до выяснения личности тех, кто имел брови сросшиеся и глаза острые. Но нет, не было среди них Василия Григоровича. Много дорог на свете — кто знает, по какой он ушел? Ищи ветра в поле…

САМОЗВАННЫЕ БРАТЬЯ

Тишина стоит в риторическом классе Львовской иезуитской академии. Только дружно скрипят перья да старчески шаркает ногами по каменному полу профессор, отец Вишневецкий, расхаживая между партами. За узкими стрельчатыми окнами, похожими на крепостные бойницы, меркнет короткий зимний день.
Время, отпущенное на сочинение, кончается. Ученики спешат. Кто-нибудь оторвется, чтобы очинить перо или присыпать песком исписанный лист, и снова склоняет над партой бритую голову, скосив глаза в тетрадь соседа. А тот уже старательно выводит последнюю строчку:
«Писано в городе Львове, в лето от Рождества Христова 1724, Януария 28 дня…»
И потом долго дует на покрасневшие негнущиеся пальцы: зябко в сыром монастырском зале.
Перед самым концом урока в дверях вдруг появилась грузная фигура префекта академии. Все торопливо встали. Хмурый префект некоторое время молчит, скользя взглядом по лицам. Он смотрит в дальний угол, где стоят рядом два юноши: один худощавый и высокий, второй плечистый, смуглый, с густыми черными бровями.
— Братья Барские, — грозно говорит префект, — идите за мной.
И вот, еще не понимая, в чем дело, Василий и Густин стоят в кабинете префекта. Тот усаживается за стол в скрипучее кресло с высокой резной спинкой.
— Я позвал вас, чтобы передать привет от ваших родителей… Из Киева.
У Василия дрогнула лохматая бровь. Префект стукнул пухлым кулаком по столу:
— Я поймал вас, лицемеры! Вы подло обманули меня. Поступая в нашу академию, вы сказали, будто родом из польского города Барска и верные сыны нашей католической церкви. Но это не так: вы пришли сюда из Киева, вы русские… Гнусный ваш обман удалось раскрыть лишь потому, что в мои руки через верных людей попало вот это письмо, привезенное вам из Киева какими-то купцами.
— Простите нас, святой отец, — перебивает его Густин. — Но мы сделали так без злого умысла.
— Мы хотим учиться, — вставляет Василий. — А ведь в академию принимают только католиков.
— По регулам нашей академии вы подлежите изгнанию. Забирайте свои вещи и уходите.
Переглянувшись, Василий и Густин двинулись к двери. На пороге Василий повернулся и попросил:
— Отдайте нам письмо, господин префект. Мы еще не получали за полгода ни одной весточки из дому.
— Забирайте, — префект швырнул измятый клочок бумаги к ногам Василия. Тот поднял его, начал читать.
— Это письмо подложное, — сказал он. — Его написал кто-то из учеников, наших недругов. Как оно к вам попало?
— Его принесла к воротам академии какая-то старуха. Она всех расспрашивала, как найти братьев Барских. Услышав, что письмо из Киева, верные ученики передали его мне.
— Вероятно, те же верные ваши ученики и подослали эту старуху, — насмешливо сказал Василий. — Поистине из этих учеников выйдут хорошие отцы-иезуиты. А чтобы вы убедились, что письмо подметное, я вам открою еще одно. Писано оно братьям Барским, а мы вовсе не братья. Его зовут Густин Линицкий, моя же фамилия Григорович…
— Убирайтесь вон! — багровея, крикнул префект.
Через полчаса оба с тощими узелками в руках вышли на темную заснеженную улицу, вслед им прощально заскрипели тяжелые чугунные ворота…
За несколько месяцев, что провели самозванные братья в академии, ногу Василия действительно удалось подлечить. Что же делать дальше? Возвращаться домой?
Но от городских ворот во все стороны разбегаются дороги. Едут по ним купцы, бредут паломники. Тянутся дороги во все страны, теряясь в морозной дымке за холмами…
Дороги зовут и манят в неведомые края. У приятелей нет денег, но есть молодость, сила и любознательность. И вот, пристав к паломникам, они уходят все дальше от родного дома…

ВЕДУТ ДОРОГИ

Старая пословица говорит: все дороги ведут в Рим. Наверное, это сказано именно о паломниках. В черных плащах и круглых шляпах, с посохами в руках и с котомками за плечами, бредут они по всем дорогам Европы на поклон к папе римскому, в Италию. Идут по лесным дорогам Польши мимо замков, где пирует пьяная шляхта, и мимо грязных постоялых дворов. Идут по степям Венгрии и мимо картофельных полей Германии.
Вместе с паломниками шагают по дороге и самозванные братья. Они питаются подаянием и ночуют где придется: под навесом корчмы, в старом овине, а то и просто в поле, зарывшись в стог сена. Вырвавшись из мрачных стен иезуитской академии, радуются путешественники свободе.
Иная школа распахнула перед ними свои двери — увлекательная школа жизни. И Василий Григорович-Барский жадно смотрит вокруг во все глаза. Многое удивляет его: и прямые улицы немецких городов с каменными домами, и пышные польские костелы, и высокие крепостные башни Буды, взметнувшиеся над широким Дунаем. Рука его то и дело тянется к перу, чтобы нарисовать для памяти на клочке бумаги то гору Бескид, вечно окутанную туманом, то причудливые ворота королевского дворца в Вене. Таких рисунков становилоь все больше и больше. Василий завел пухлую тетрадь, куда вклеивал их и подробно записывал обо всем интересном, что встретится на пути.
Время было смутное. Австрийские князьки часто воевали между собой. На дорогах пошаливали лихие люди, бежавшие от крепостной неволи. Каждый город на пути закрывался на ночь крепкими воротами, неохотно принимал странников под защиту своих стен. Крепостная стража долго и придирчиво расспрашивала, кто идет, да зачем, да откуда. Нередко путникам приходилось ночевать прямо под городской стеной. Густину надоела такая жизнь. Он несколько раз порывался вернуться домой.
Остались позади равнины Венгрии и Австрии, горные стремнины Альп. Осенью 1724 года Василий и Густин добрались до итальянской границы. Не одна сотня миль осталась уже позади, а в каждой стране у них своя мера: в итальянской миле одна верста, в немецкой — целых семь, как отметил Василий в тетради.
Сильно поизносилась их странническая одежда, разбитые о камни башмаки едва держались на ногах, но приближавшаяся зима уже была не так страшна — пришли они в теплые края. Весело было шагать по тропинкам, вдоль которых нескончаемо тянулись виноградники. Один сад переходил в другой. Каждый клочок земли здесь был заботливо обработан. И, восхищаясь трудолюбием здешних жителей, Василий назвал Италию в своей путевой тетради «Землей труда» — Terra Laboris.
К Риму Василий предложил идти кружным путем — через Южную Италию и Неаполь, чтобы получше изучить страну. В те края также много шло богомольцев. Но дорога эта оказалась нелегкой.
Каменистая тропа вилась по самому берегу моря. Часто путь преграждали бурные ручьи и речушки. Переходя их, приходилось раз по пятнадцать в день раздеваться. Острые, как осколки стекла, камни до крови резали путникам ноги. А местами приходилось брести по колено в сыпучем песке.
У Василия снова разболелась нога, которую подлечили было львовские лекари. Он крепился, старался не подавать виду, но вскоре терпеть стало невмочь и пришлось остановиться в одном прибрежном селении.
Густин ворчал на него:
— Долго ли еще будем сидеть в этой дыре?
Стал он сердит, раздражителен. А однажды ночью Линицкий вдруг исчез. Сбежал тайком, бросив больного товарища, и след его затерялся на дороге…
Подлечив ногу, Василий пошел дальше, снова пристав к богомольцам. Снова палило солнце, скрипела галька под ногами. Слева, совсем близко от дороги, сверкало море. Глядя на него, еще сильнее захотелось пить.
Впереди виднеются какие-то странные белые кучи — высокие, остроконечные. Между ними снуют люди. Подойдя ближе, Василий увидел несколько маленьких озер с красноватой, как вино, водой. А дно в озерах почему-то белое. То была самосадочная соль. Полуголые рабочие, обливаясь потом, доставали ее со дна, рассыпали на берегу для сушки, а затем складывали в кучи.
Василий помог одному взвалить на спину тяжелую корзину. Тот благодарно кивнул, а ссыпав соль в большую кучу, вернулся к Василию и протянул ему кусок хлеба.
— Спасибо, — сказал странник. — Вот еще сольцы бы мне на дорожку.
Итальянец не понимал, только улыбался в ответ. Тогда Василий протянул руку к ближайшей куче и зачерпнул горсточку соли. В тот же момент стоявший рядом старик с красным платком на жилистой шее резко ударил его по руке, выбив из нее соль.
— Вот народ, — удивился Василий, — свой хлеб последний отдают, а хозяйской соли им жалко…
И он, недоумевая, зашагал дальше по пыльной дороге.
На третьем повороте его остановили солдаты с алебардами и начали придирчиво обыскивать. «Чего они ищут?» — подумал Василий. Отчаянный крик другого странника, которого обыскивали в нескольких шагах от него, все объяснил. Усатый стражник торжествующе вытащил из кармана странника маленький узелочек с солью. Несчастного тут же заковали в цепи и поволокли куда-то. Только теперь Василий понял, от какой беды спасли его добытчики соли…

ЗЕМЛЯК НА ЧУЖБИНЕ

Чуть ли не каждый город в Италии был тогда отдельным государством со своими законами. И не раз задерживали Василия, требовали документы, обыскивали и, бывало, отнимали даже последние жалкие гроши, собранные на папертях и базарах. Но пешеходец упрямо шел дальше, опираясь на посох.
Казалось бы, много пройдено верст, много чудес увидено. Но великое любопытство тянет его все дальше, и жадно смотрят вокруг его глаза.
Постукивая посохом по каменным плитам, обходит Василий улицы Неаполя, заглядывает во все церкви и гостиницы. Потом на ослике с длинными ушами поднимается он к вершине Везувия и, присев на теплый от подземного жара камень, записывает в тетрадь:
«Есть тамо огнедышащие продушины, от них же непрестанно курится дым. Часто же исходит огнь велик и пламень страшен. Когда ветер бывает, наносит на град тлетворный пепел и многий вред творит обитателям. Однако в мою бытность злоключения такого не случилось».
Во Флоренции Григорович-Барский задержался на два дня, осматривая кунсткамеру в одном из дворцов, где в просторных залах были собраны всякие примечательные вещи: «различные удивительные статуи и портреты славных на свете художников, ими самими писанные с помощью зеркала, а также разных воинских орудий от древности соблюдаемых; там же в шкафах за стеклами из воску выделанная история человеческого тела, по рождении возрастающего и по смерти сотлевающего постепенно, представлена весьма искусно».
Побывал Василий и в Риме и даже удостоился редкой удачи — позавтракать у самого папы, «наместника божия» на земле. По традиции на завтрак в папский дворец приглашали двенадцать паломников, по числу евангельских апостолов. И любознательный русский пешеходец сумел попасть в группу счастливцев, выдавая себя за правоверного католика. Правда, сам папа к столу не показался, но зато Василий тщательно осмотрел его мраморный дворец, получив на память большую медную медаль. То есть автопортреты.
Осмотрев все римские памятники, Василий снова зашагал по дороге. А она вела его не прямо, а путаным, причудливым путем. Услыхав, что какой-нибудь город чем-либо славен, пешеходец изменял свой путь и направлялся туда. Так, заслышав о ярмарке, забрел он в город Ровиго и целый день толкался в шумной, веселой толпе. Познакомившись на рынке с рыбаками, Василий упросил их захватить его с собой в Венецию.
Сотни кораблей стояли в гавани Венеции, и сам город тоже напоминал флотилию, готовую вот-вот сняться с якорей и уплыть в далекие страны. Каменные дома и бесчисленные мосты отражались в воде.
В этом удивительном городе не слышно было скрипа повозок и цоканья коней о камни мостовой. Черными тенями проплывали гондолы, и только плеск весла изредка нарушал тишину на водяных улицах — каналах.
Осматривая дворцы и музеи, бродя по городским базарам, Григорович-Барский размышлял о том, что ему делать дальше. Прошло уже больше года, как ушел он из Киева. Многое повидал за это время, обошел всю Италию — не пора ли возвращаться домой?
Часто захаживал Василий в гавань, смотрел, как, распустив черные паруса, уходят в заморские страны купеческие корабли — в Грецию, в Испанию, в жаркую Африку. Запах смолы и рыбы, тонкий аромат пряностей, привезенных из чудесных краев, кружил ему голову. И он все откладывал свое возвращение домой.
А тут подошла зима и замела сугробами горные дороги. Поневоле приходилось ждать весны. Нелегко это оказалось в чужом городе, среди незнакомых людей. Василий скитался по гостиницам, частенько ночевал из милости в сырых каморках, кормясь тем, что добрые люди подадут. Вечерами, запалив огарок свечи, долго сидел он над книгами, изучая греческий язык.
Приход весны по старой традиции отмечала Венеция веселым карнавалом. На целых шесть недель город преображался. Отовсюду: с балконов и мостов, нависших над каналами, из окон домов, с проплывающих гондол — раздавались песни. На площадях и базарах не протолкаться было в толпе веселящихся людей. Заговоришь на улице с паломником в черном клобуке, а он вдруг отвечает женским голосом, и на лице у него маска в виде козлиной морды. Вечером в темное небо с треском взвивались ракеты и шутихи, рассыпались над головой на тысячи разноцветных огоньков, отражаясь в черной воде каналов.
Бродил Василий среди карнавальной толпы и удивлялся. Вот ведут по улице вола, привязав ве ревку к его рогам, а кругом с лаем скачут ошалевшие псы, сбивая с ног прохожих.
На площади святого Марка, где на столбе укреплен крылатый лев — древний герб свободного города, — выстроены театры и балаганы из досок, размалеванные под мрамор. Тут показывают такое, что толпа только охает.
В одном из театров соревнуются два силача: черноусый француз, маленький и толстый, как бочка, и огромного роста итальянец с багровой, бычьей шеей. На шею ему положили бревно, к бревну привязали две пушки, и он их держал, наливаясь кровью от натуги. А француз в ответ, по-кошачьи шевеля усами, взял в зубы коромысло с двумя ведрами воды и прошелся козырем перед толпою, подбадривающей его улюлюканьем и свистом.
Итальянец тоже не остался в долгу. Схватив зубами за дужку огромный ушат с пивом, он поднял его и снова поставил на ковер, не расплескав ни капли.
Толпа ревела. И Василий в азарте бросал вверх шляпу и кричал вместе со всеми:
— Давай! Давай нажимай!
И вдруг кто-то потянул его за рукав и негромкий голос сказал по-русски:
— Никак земляк будешь? Здравствуй!
Григорович-Барский обернулся. Перед ним стоял седой человек в монашеской рясе.
— Здравствуй, отец честной. Откуда ты? — неуверенно ответил Василий, все еще сомневаясь, не карнавальный ли это подвох.
Старец назвал себя Рувимом Гурским. Приведя Василия в темную каморку, где он ютился, Гурский рассказал ему невеселую историю своих скитаний. Был он монахом в Софийском монастыре в Киеве, а потом по указу Петра I послали его учиться в Москву. Тут он, на свою беду, связался с попами и боярами из окружения опального царевича Алексея. После разоблачения заговора и казни царевича Гурский бежал в Польшу. А оттуда судьба пошла гонять его по чужим странам, пока не забросила сюда, в Венецию.
Трогательна была эта встреча двух земляков на чужбине. Целые ночи напролет вспоминали они родные края, златоглавый Киев, рассказывали друг другу о своих злоключениях. Вместе они решили и продолжать свой дальнейший путь. Василий предложил плыть морем в Грецию.
— Туда, в монастыри Афонские, много приходит богомольцев из России, — уговаривал он Рувима. — К. ним пристанем и скорее до дому доберемся. А через Австрию идти — пропадем без гроша.
Замысел этот зрел у Василия уже давно. Он, оказывается, завел дружбу с купцами и капитанами. И один из них, сербиянин Вукол, пообещал отвезти странников на остров Корфу, куда через несколько дней отправлялся его корабль.
Так и порешили.

ГОЛОГО И СИЛАЧ НЕ РАЗДЕНЕТ

Снова каменистая горная дорога. Желтеют вокруг виноградники. Но это уже не Италия, а Греция.
С горы хорошо виден город на берегу моря. Он напоминает Василию Рим: так же рассыпались по склонам холмов серые домики, крепостная стена опоясала город. Но улицы здесь узкие, дома теснятся один к одному, и маленькие они, не выше трех этажей, не то что в Риме: И, как копья, торчат над крышами круглые столбы минаретов, напоминая всем и каждому, что хотя Салоники город и греческий, но находится он под властью турецкого султана.
Плененный город приносит султану богатый доход, особенно за счет паломников, которые стекаются сюда, в знаменитые Афонские монастыри. На дорогах к ним выставлены заставы. Ни один богомолец не пройдет без уплаты дани мимо стражников с кривыми, как полумесяц, короткими саблями.
Не только турецкого султана кормят богомольцы. Подстерегают их и разбойники. Ведь иные паломники немалые деньги наживают подаянием. Они зашивают их в полы драных плащей или, еще хитрее, прячут в долбленые посохи.
Василий снова остался один на чужбине. Плавание было трудным и долгим. Опасаясь пиратов, маленький кораблик осторожно пробирался между скалистыми островками Адриатики, жался к самому берегу, где, цепляясь корнями за скалы, росли кипарисы и лавры. Порой ветер стихал, паруса безжизненно обвисали, и путешественники целую неделю стояли почти на одном месте. А потом налетел шквал.
Кораблик скрипел, проваливаясь в ложбины меж водяных холмов, трюм заливало, едва успевали откачивать. Во время шторма капитан приказал привязать пассажиров к мачтам, чтобы не снесло ненароком за борт.
Рувим Гурский сильно страдал от морской болезни. Он отощал, ослаб и, когда приставали к берегу, даже не сходил с корабля. Василий один карабкался на скалы, где висел над морем какой-нибудь монастырь, больше похожий на военную крепость.
Постоянное общение с паломниками, одинокая жизнь вдали от родины, полная опасностей и невзгод, сделали Василия религиозным. В одном из монастырей он постригся в монахи по примеру Рувима Гурского и стал посещать все «святые места» по пути.
В монастыре на острове Хиосе заинтересовали его древние рукописи, писанные еще на пергаменте. Так увлекся, разбирая их, что едва не опоздал на корабль.
А поднявшись на борт, увидел, что Рувим Гурский стал совсем плох. Старик уже не открывал глаз и к утру умер на руках у Василия. Бросить тело в воду по морскому обычаю Григорович-Барский не дал. Высадился с корабля на берег, сам выкопал могилу под большим кипарисом и похоронил земляка в каменистой греческой земле. Корабль его ждать не стал, ушел в море. А Василий двинулся в горы. Чтобы побольше видеть и избавиться от приставаний стражников, пошел он в Афон кружным путем, потаенными козьими тропами.
Завидел вдруг странник среди скал необычный родник. Он выливался звонкой прозрачной струйкой из-под огромного камня и падал в круглую ложбинку. Все дно и стенки этой ложбинки покрывали какие-то странные наросты, белые, точно мрамор. Эти наросты переплетались, как корни деревьев или ветви. Василий склонился над водой и хотел обломить кусочек белой каменной ветки. Вода была горячая.
«Что за притча? — удивился Василий. — Как же такова теплота от спудов земных истекает?»
И вдруг он увидел, что рядом с его тенью на воду легла еще чья-то… Василий обернулся. За его спиной стоял человек, голый до пояса, загорелый, голова повязана рваным платком, за широким кожаным поясом пистолет и нож с костяной ручкой, какие носят пастухи в горах. А из-за большого камня выглядывал второй — лохматый, с приплюснутым носом и рябинками на скуластом лице.
Тот, что в платке, подошел к Василию, оттолкнул его в сторону, заглянул в воду.
— Ты что там прятал? — хрипло спросил он Василия. — Золото?
— Видит бог, ничего.
— А что делал?
— Смотрел, как вода белые камни творит…
Разбойник недоверчиво засопел, протянул руку.
— Харач, — властно сказал он. — Харач давай!
Второй, которому надоело ждать, выскочил из-за скалы, отшвырнул Василия на острые камни. Из сумки пешеходца выпала толстая тетрадь в переплете из телячьей кожи. Лохматый коршуном кинулся к ней.
Василий опередил его и схватил тетрадь.
— Это что? Отдай! — сказал первый, кладя руку на пистолет.
— Записи мои о странах, которые видел. На что они вам?
— Отдай! — буркнул лохматый, пытаясь разжать руки Василия. Тот, забыв обо всем, вцепился зубами ему в плечо, лягнул его ногой. Разбойник поскользнулся на мокрых камнях, сбил с ног своего товарища, и тот с воплем рухнул в каменную чашу родника, обдав всех горячими брызгами.
А Василий метнулся в другую сторону и, прижимая к груди тетрадь, полетел куда-то вниз, ломая сучья, сбивая камни…

У «РУКОТВОРНЫХ ГОР»

Поджав босые ноги, дремлет старый Бен-Юсуф в тени тростникового навеса у порога своей лавочки, где пылится на полках несколько никому не нужных глиняных кувшинов да в углу смутно мерцает горка медных подносов. Кто зайдет сюда, если совсем рядом, за глиняной стеной, шумит на всех языках базар? Бен-Юсуфу нет туда доступа, ему нечем заплатить за место.
Площадь пустынна и залита солнцем. Лениво шумит вдалеке море, облизывая синей волной гранитные подпоры набережной, поставленные, говорят, еще по приказу Александра Македонского.
Приоткрыв глаза, Бен-Юсуф видит торчащий посреди пыльной площади каменный обелиск. Кто и когда его поставил и испещрил странными рисунками, он не знает. Живет он в Александрии уже четвертый десяток лет и привык к этому непонятному столбу. Но с недавнего времени он стал по-новому интересен для старого купца. Вот уже третий день вокруг обелиска ходит какой-то человек в черной непривычной одежде. В первый день он долго измерял рукой толщину столба, прикидывал на глаз его высоту. Потом сел на камень, достал из сумки, перекинутой через плечо, толстую тетрадь, чернильницу и гусиное перо и просидел у столба до самого вечера, не обращая внимания на жару. И следующий день он снова провел возле столба.
Вот и сегодня он опять идет через залитую солнцем площадь, тяжело опираясь на посох. Густые черные брови его запорошила пыль. Кто он? Что ему надо от этого столба? Может, хочет его купить? От этой мысли Бен-Юсуф веселеет.
…Видно, правду говорят люди: дорога не имеет конца. Только ступи на нее, и она уведет далеко-далече… Одна дорога незаметно переходит в другую. Они сходятся, переплетаются — и где им конец?
Отправился Григорович-Барский в Грецию, чтобы оттуда с богомольцами вернуться, наконец, домой. А дороги привели его совсем в иную сторону, в знойную страну египетскую. Услышал он от купцов о здешних чудесах и не удержался — приплыл в Александрию, . Видел, как плещутся в мутной нильской воде крокодилы, ночевал у подножия пирамид. Он подробно описал их в своей тетради, назвав «рукотворенными горами». Бродил Василий среди развалин древних храмов, срисовывая «единокаменные» колонны, которые и троим, взявшись за руки, не обхватить. Был Григорович-Барский очевидцем «чуда, которое повторяется ежегодно», когда летом в самую жару вдруг начал широко, по-весеннему, разливаться Нил. Вода вышла из берегов и залила поля. Деревни стали островками. А когда вода, наконец, спала, на полях остался толстый слой жирного, плодородного ила. Сахарный тростник, пшеница, ячмень и овощи буйно пошли в рост.
Летние разливы Нила еще с древних времен привлекали внимание путешественников и казались чудом. Откуда берется столько воды в реке, если месяцами не проливается на землю ни капли дождя?
Это осталось загадкой и во времена Григоровича — Барского. И только более поздние путешественники разрешили ее, открыв после долгих поисков истоки великой реки. Ее питают тающие снега Абиссинских гор и болотистые леса Экваториальной Африки, где летом бушуют тропические ливни.
Девять месяцев прожил Григорович-Барский в Каире, «рассматривал всю красоту, величество и строение града», изучая «обычаи народа египетского». Появились в его тетради рисунки Розетты, Суэца и других городов. Теперь он, удивляя старого Бен-Юсуфа, зарисовывает уже третий день «во удивление зрящим» древний каменный обелиск в Александрии.
По столбу вязью тянутся причудливые значки, врезанные в камень, — одни похожи на растопыренные пальцы, другие — на какие-то цветы. Есть среди этих значков изображения птиц, жуков, загадочных животных, которым и названия не придумаешь. Третий день срисовывает он этот столб и фигурки на нем, ломая голову над их значением. Вероятно, это письмена. Но на каком языке? Не похожи они ни на греческие, ни на латинские, ни на русские. Вот только один рисунок удивительно напоминает родное, русское «живете» (букву «Ж»). Надо их зарисовать как можно точнее, не жалея тщания и труда, а потом двигаться дальше.

ПОД УГРОЗОЙ СМЕРТИ

Богат и многолюден Дамаск, далеко по свету идет слава о его дворцах и тенистых садах, о его базарах, где встречаются Запад с Востоком. Но ныне большой и шумный город словно вымер. Пустынны его кривые и грязные улицы, не торгуется на ста языках толпа на базарах, не звенят молотки в дымных мастерских ремесленников. Положив головы на песок, дремлют у крепостной стены верблюды. Их даже не успели развьючить. Все купцы попрятались по домам, ибо ничем не должен заниматься правоверный во время Рамазана — великого поста. И город спит весь солнечный день. Но когда багровое солнце спрячется за гряду дальних холмов и в крепости весело прогремит пушка, улицы наполнит пестрая толпа. Засверкают огни на базарной площади. Купцы при свете дымных факелов раскинут по коврам свои товары. Вкусным дымком потянет из харчевен, из-под навесов чайханы, что стоит на столбах прямо над арыком. В темное небо полетят воздушные змеи с привязанными к ним светильниками.
Медленно вливается людская река в стрельчатые ворота самой большой мечети Дамаска. В этой толпе входит в мечеть и плечистый человек с черными бровями, почти сросшимися на переносице. Истрепанная и пыльная одежда ничем не выделяет его среди других дервишей. Он входит в мечеть и, сняв, как и все, обувь, оставляет ее у порога, через который не смеет переступить нога немусульманина под страхом мучительной казни…
Василий Григорович-Барский смело проходит вперед, становится в ряд с молящимися, так же, как и они, складывает руки ладонями перед грудью, шепчет для видимости что-то похожее на молитву. А сам внимательно рассматривает уходящие в полутьму колонны, резьбу на стенах. Надо запомнить, что столбов числом сорок, на них искусно вырезаны деревья, звери и птицы. Все надо упомнить, чтобы потом зарисовать в тетради «во удивление зрящим». Ради этого он пришел сюда, презрев смертельную опасность. Все осмотрев, он выходит из мечети и как тень растворяется в уличной толпе.
А потом его можно было встретить у развалин легендарной Трои и на караванной тропе каменистой Аравии. Он зарисовывал в свою тетрадь ливанские кедры и купался в Мертвом море, где соленая вода выталкивала человека как пробку, не давая нырнуть.
Шли годы, и все запутаннее становилась дорога русского пешеходца. Желая пополнить свои знания, Григорович-Барский вторично посещает Египет и Грецию, трижды проходит из конца в конец Палестину.
Все новые рисунки и описания появляются в его тетради. В сирийском городе Баальбек осматривал он развалины древнего храма, украшенные странными рисунками. Над руинами высились огромные каменные колонны, такие высокие, что воздвигнуть их, казалось, могли только сказочные исполины. Местные жители так и называли их «крепостью исполинов».
«Крепость сия множайшего удивления достойна есть, ибо еще мне не случалось в толь многом путешествии такового чудесного здания видеть», — записал Григорович-Барский.
А на острове Самосе привлекает его внимание старое дерево с такой раскидистой кроной, что в тени ее поместился целый базар. Он тщательно срисовывает его и отмечает: «явор сей есть зело многолетен, якоже повествуют народы».
На пыльных дорогах не раз нападали на пешеходца грабители, порой обирали донага, а когда нечего было отнять, избивали с досады. Еще опаснее было попасть в руки морских разбойников. Те могли увезти за тридевять земель, продать в рабство.
Но судьба хранила смелого пешеходца. Много опасностей подстерегало его. Повсюду шли войны: Испания и Австрия делили итальянские провинции. Венеция пыталась отвоевать у Турции острова Средиземного моря. И, стучась в ворота каждого нового города, никогда не знал смелый пешеходец, встретят ли его с приветом или закуют в цепи и сошлют на галеры. Часто приходилось ему скрывать свое имя и родину.
Менялось его обличье, менялась его фамилия. Называл он себя то Григоровичем, то Барским, то Плакой, то Альбовым. В трудный час выдавал он себя то за грека, то за араба, а порой притворялся вообще безродным бродягой, юродивым.
Он повидал много чудес. Видел, как от страшного подземного толчка шатались и падали дома на острове Кипре. Пил мутную воду из Евфрата. Дивился, как на ночь, опасаясь морских разбойников, преграждают толстой цепью вход в гавань Фамагусты. И всюду подробно записывал: какие народы в тех краях живут, чем занимаются, что сеют на полях и употребляют в пищу, какие памятники старины сохранились в окрестностях.
Стал он уже немолод, но, как и встарь, томило его великое любопытство, волновала мечта увидеть все новые и новые неведомые края.
С годами он стал дольше задерживаться на одном месте. Да и нога снова начала побаливать.
Десять лет Григорович-Барский прожил на островах Средиземного моря. На острове Патмосе он открыл школу, где обучал детей греческому и латинскому языкам, увлекая их рассказами о величии и красоте мира.
Школа помещалась в землянке без окон. Свет проникал только через узкую дверь. Ученики сидели прямо на полу. Григорович-Барский рассказывал им о России, о странах, в которых побывал, бродя пешком по свету вот уже двадцать лет. И, вспоминая все, что повидал, он часто задумывался: а зачем все это? Вот он уже стар, скоро умрет. И вместе с ним умрет все, что он видел. Какой-нибудь неграмотный купец пустит его сокровенные записи на завертку рыбы или пшена…
И постепенно у него зародилось желание собрать свои записи и написать книгу обо всем, что видел. Но школьные дела отрывали, занимали все время.
А тут еще нагрянула беда: на острове началась чума. Города и селения опустели, все жители разбежались по лесам и ушли в горы. На улицах лежали трупы, и некому было предать их земле.
Василий Григорович-Барский остался один в своей землянке. Изредка монахи из соседнего монастыря бросали ему со стены свежий хлеб и спускали на веревке ведерко с водой, но ворот не открывали. Да однажды, придя за бельем из лесу, зашла к Василию соседка, мать одного из учеников. Она принесла ему кусок мяса и кувшин козьего молока. Первый раз за долгое время Григорович-Барский поужинал как следует.
А наутро он узнал, что женщина эта была больна и ночью умерла от чумы.
Василий ожидал, что заболеет и он, но смерть обошла его. Шесть месяцев просидел он в землянке на окраине чумного города. Времени свободного оказалось много, и Григорович-Барский потратил его на сочинение учебника латино-греческой грамматики «с расположением необычным и с удобопонятным сокращением». Когда мор прекратился, он по этому учебнику начал давать уроки.
Прослышал о земляке — необычайном пешеходце по чужим землям — русский посол в Константинополе Вишняков и пожелал увидеть его и помочь вернуться на родину. Но учительство так захватило Григоровича-Барского, что, получив письмо посла, он ответил ему:
«Хоть и Вашего высокородия в приглашении медлить неприлично, но потерпите до сентября, доколе же совершу некие школьные дела, на пользу себе и Отечеству…»
Потом он побывал и в Константинополе, рассказывал Вишнякову свои приключения и посетил вместе с ним великого визиря турецкого султана.
Начал он писать свою книгу, и с новой силой потянуло его на родину. Снились ему по ночам Киев, Владимирская горка, откуда открывается привольный вид на шумливый, говорливый Подол, на синий Днепр в желтых песчаных берегах…
Отмечал Василий в тетради, что богат остров Кипр и златом, и серебром, и медью, и железом, и камнем — асбестом, что в огне не горит, и земля там плодовита, и животных великое изобилие, а рука невольно выводит проникновенную хвалу далекой и милой родине:
«Русской бо земли во всем свете несть лучшей к благопроизращению плодов земных. И несть стран величайших и краснейших ее! Земля воистину благословенная, земля млеком и медом кипящая!»
И настал день, когда тоска по родине пересилила все. Он взял свой старый посох и пошел на север — через лесистые ущелья Македонии, по полям Болгарии, по садам Молдавской земли.
Эти страны не оставили следов в его путевой тетради. Он спешил домой.

ОТЧИЙ ДОМ

В погожий день сентября, возвращаясь из церкви домой, увидела Мария Григорович возле своего крыльца какого-то странника в пыльной монашеской рясе.
«Из греков, должно быть, — подумала старуха. — Вон черный какой и лицом больно смугл».
В том 1747 году много бежало в Россию сербов с Дуная, спасаясь от жестоких поборов мадьярских помещиков, от войны, которую затеяли из-за королевского наследства Пруссия и Австрия. Тысячами шли через Киев эти странники, и всех их называли общим именем: «греки».
— Погоди, божий человек, — сказала она, — я тебе хлебца дам на дорожку. Чай, далеко идешь…
Старуха поднялась на крыльцо и скоро вернулась, держа в руках каравай хлеба, пару яиц да луковицу.
И тогда странник вдруг тихо спросил:
— Мамо, ненько моя, или вы не признали меня? Ведь я сын ваш, Василь…
Поздно вечером, когда мать, наплакавшись, уснула, когда, устав от любопытных расспросов, разбрелись по своим углам все родственники, в доме наступила тишина, и Василий Григорович-Барский остался один, он сел за некрашеный дубовый стол. Трещала, мигая, свеча. За печкой шуршали тараканы. Двадцать четыре года не был он дома…
Василий Григорович-Барский осторожно развернул старый, выгоревший платок, достал из него заветные тетради, положил их перед собой на стол. Бежали перед глазами торопливые строчки — неровные, отрывочные, написанные разными чернилами и даже разным почерком, — выводила их хотя и одна рука, но она старела и начинала дрожать с годами. Попадались на страницах пятна: там упала слеза, там солеными брызгами плеснуло в тетрадь море, а вот ржавым пятном расплылась кровь.
Он листал страницы, а за ними оживал, шумел пестрый мир, который довелось ему повидать за годы странствий… Надо рассказать о нем землякам, привести в порядок беглые путевые записи…
Но докончить эту работу Василий Григорович — Барский не успел. Опухоль на ноге росла. И через месяц после возвращения в отчий дом пешеходец умер.
После него остались лишь три тетради. Мать сберегла их. Эти тетради с путевыми записками вызвали большой интерес. Тридцать лет их переписывали от руки, и списки эти разошлись по всей России. Из них русские люди узнавали о жизни стран Средиземноморья, Ближнего Востока, Малой Азии и Северной Африки. За списки его книги платили по шестьдесят рублей — огромные деньги в те времена. Потом книга была напечатана и несколько раз переиздавалась.
Не умирает и до сих пор эта удивительная история странствований по далеким краям пешеходца Василия Григоровича-Барского, который, как сказал в надписи на его могиле безвестный стихотворец:

Удолий глубину, гор знатных высоту
Ступанием своим и пядию измерил,
И чрез перо свое Отечество уверил
О маловедомых в Подсолнечной вещах…